scholast: (sugittarius1)
Пустота, ничто - величайшее достояние человека, социума, и - осмелюсь сказать - Бога.
Пустота есть условие свободы. Пустоту крадут, на ней паразитируют, ее сташатся. Пустота - не только пассивное условие нового; пустота, ничто - враг всему бытию, без разбора на добро и зло. Потому ничто есть также и хаос. Хаос не только страшен, но и спасителен - без него человек давно бы поработился какими-то низкими формами, забил ими все, что можно, и умер бы в духоте. Размножение дурных социальнных форм, убивающих свободу творчества, видно и в России, и во Франции - весьма по разному, но сущность одна. Приезжая во Францию из Америки, и пожив-поработав тут с годик, начинаешь понимать, что запады бывают разные. Приведу пару фактов.

Когда я обратился в ближайший офис компании Оранж для подключения интернета в снимаемую квартиру, сотрудник конторы предложил мне отправиться в соседний город: в самом офисе гиганта связи - связи не было, а потому офис был обречен бездействовать. На мой вопрос, а не появится ли связь завтра, было со вздохом сказано, что ни завтра, ни вообще в ближайшее время связи не будет. На просьбу позвонить в соседний город и оформить подключение по телефону, тоже было с сожалением отказано. Такой вот замечательный офис интернет-телефон-тв гиганта Оранж. Человек получает себе зарплату, и нимало не чешется. А почему же его не уволят? Во-первых, закон о защите прав трудящихся делает это практически невозможным. А во-вторых, и начальникам не очень надо его увольнять. Они же не из своего кармана платят бездельнику. Кто-то в Оранже продолжает работать, конечно - иначе я бы в ЖЖ сейчас из дому не строчил. Но факт примечателен, и для Америки немыслим.

Пример два: чтобы установить телефон в моем офисе в ЦЕРНе, мне пришлось ждать пару месяцев, отправив за это время много десятков писем, обойдя с десяток кабинетов, ожидая с десяток визитов. По приобретении этого опыта, я задался вопросом - а как же LHC может вообще работать в такой замечательной организации? Ответ такой: научные сотрудники и инженеры ЦЕРНа пашут - только шум стоит. Они находятся в жесткой конкуренции многие годы, прежде чем получат постоянную позицию. А всяческая бюрократическая служба находится на тех же условиях, что и парниша из Оранжа. С теми же следствиями.

С течением времени любое общество имеет тенденцию обрастать все новыми правилами, запретами, уложениями. Коими кормится блок паразитов всех родов, от высших бюрократов до люмпенов. Когда таковых становится слишком много, ничего нового сделать уже нельзя, все блокировано, общество умирает. И тогда только взрыв хаоса, разносящего к чертовой бабушке всю это ахинею, может расчистить пространство и начать новую жизнь, где, возможно, приоткроется пространство свободы.

Хаос может прийти как революция. А может и как природная или техногенная катастрофы - с которыми живое общество справилось бы или даже не допустило вовсе. А мертвое сыпется трухой.  
scholast: (philosopher lighting)
По характеристике Латыниной, прошедшие вчера два огромных митинга были митингом свободных людей и скоплением  рабов. Свободные люди вышли защитить правду против вранья, цинизма и беззакония. Ими двигала ответственность за страну, чувство собственного достоинства, их окрыляла отвага. А потому они были прекрасны, креативны, и радовались друг другу, отложив на время все разногласия. Рабами же двигал страх за свое место. Который и есть их подлинный господин. У одних - страх поменять место у трона на место на нарах, других - страх потерять бизнес или должность, третьих - скромное место учителя или дворника. Ими двигал страх, и потому вид они имели унылый, лозунги были серы, и самим от себя им было тошно. И свободным, и рабам было что терять. Свободным - страну, рабам - пайку того или иного размера.  Когда Путин сравнил себя с рабом на галерах, он сказал правду, только вот умолчал об имени своего хозяина. 

scholast: (clio)
Без преувеличения, Россия - страна чудес. Самое потрясающее из них - превращение большой тьмутаракани 18 века в великую европейскую культуру конца 19 века. Татьяне Лариной, как известно, нечего было читать на родном языке. В ее время только зарождалась и русская литература, и философия, и живопись, и музыка, и театр, и наука, и образование, университеты и все-все-все. Конец 18 века - Большой Взрыв русской культуры, рождение ее Вселенной. Рождение Вселенной - великая тайна, но все же чем-то и обусловленная. Ведь у нее есть авторы, и это не только гении искусств и наук - это также авторы и переводчики учебников и книг вообще, издатели и организаторы библиотек, организаторы университетов и учителя - и вообще все многочисленные подвижники и герои бурно становящейся культуры. Откуда они взялись в достаточно большом числе, и почему их не было ранее? Почему Россия оставалсь белым пятном на культурной карте Европы, в то время как ведущие европейские страны уже насчитывали века динамичного развития?

Дело в том, что героем и творцом не может быть раб. А свободное сословие появилось в России только во второй половине 18 века, в царствование Екатерины Великой. Это сословие, рожденное духом и буквой екатерининского правления, и дало подлинных творцов России. 

История наша - это не только костоломные и дикие правления при безмолвствующем, а то и безумно рукоплещущем народе. Нет, у нас есть не только этот ужас и тьма, у нас есть и свое большое чудо - чудо возникновения России как крупной европейской культуры. Либеральные реформы великой государыни дали ход мощным творческим силам нашего народа. Ответом явился золотой век русской культуры. Серебряный век был плодом реформ Александра Освободителя. Двадцатый же век был веком тоталитарной реакции, гибели уже поистине великой страны.

Пытаясь понять истоки этой катастрофы, нередко говорят о вековечном рабстве русского народа. Я тоже так думаю, и об этом писал. И все же рабство не есть вся правда, и не есть окончательная правда. Русская культура, на равных вошедшая в семью первых европейских культур, была создана всего за сто лет - создана на пути свободы, как главное дело нашей  свободы. Но культура - это не только искусства и науки, это и государство. Государство же наше, т. н. 'вертикаль власти', есть ни что иное, как азиатская деспотия допотопных времен, и притом окончательно прогнившая. То что предстоит сделать - построить государство, открывающее простор творчеству. Помня о чуде нашей культуры, а также об информационном объединении человечества и все ускоряющемся беге времени, можно надеяться, что эта задача будет решена в исторически короткие сроки. 
scholast: (clio)
Самый короткий ответ на вопрос о секрете успеха Запада - гражданские свободы, либерализм. Запад расцветал и падал вслед за ними. Так было и в античном мире, и в Возрождение, и в Голландии и в Англии. Творческий человек должен иметь легитимное пространство свободной выдумки, и быть хорошо защищен: от зависти соседей, от бандитов, от анархии толпы, от рэкета властей, от фанатизма народа и его идеологов. Когда появляется свободное сословие, обеспеченное этими условиями, страна может совершить гигантский рывок вперед. Вся русская культура сложилась за 100 лет после освобождения дворянства. Уникальнейший в истории срок! До этого просто была одна большая тьмутаракань, с греческой иконописью да итальянской архитектурой. Практически нулевой литературой, живописью и музыкой. Вся русская культура создана за столетие свободы.

Если со связью свобода-прогресс - факты просто вопиют о себе, то следующий уровень - почему свобода состоялась на Западе, а не в ином месте? - глубже и потому темнее. Здесь надо говорить уже о духе цивилизации. Так вот, свободная личность была высокой ценностью христианской цивилизации. Человек создан по образу Творца - значит, его творческая потенция свята. Человек обращается к Богу как к отцу - "Отче наш" - в любое время, и его голос всегда и немедленно будет услышан любящим Отцом - который есть Творец неба и земли, всего видимого и невидимого. Этой фундаментальной свободе веры противостояли, разумеется, вечные коллективистские инстинкты толпы, жажда властвовать и готовность лизать высокие сапоги (садомазохистские комплексы), и все же семя свободы было в самом центре религии, и потому ему удалось дать всходы. Не везде удалось - восточное христианство в основном закончило свой творческий рост после Юстиниана.

В
 азиатских же цивилизациях этого семени не было вовсе, и потому прогресс там был весьма медленным. В Китае изобрели порох - но не науку. Науку могли придумать только свободные, вольнодумные люди. Напомню, что наука не есть какой угодно набор знаний, наука содержит своим ядром теорию. В Египте была масса знаний по геометрии, но науку геометрию туда принесли только греки после Александра. В имперском же Риме импульс творчества был уже совсем не тот - как и импульс свободы. 

Следующий уровень вопроса - почему свобода проросла на Западе и не удержалась в христианнейшей Византии? Религия-то была одна. Дело в том, что семя свободы погибло в Константинополе в силу сложившегося там азиатского типа власти - вертикали им. ВВП. Вертикаль несовместима с гражданскими свободами. На Западе же единовластия никогда не было. Средневековый Запад был по-своему весьма плюралистичен. Власть делилась между императорами, папами, феодальными баронами, ремесленными цехами и городскими магистратурами. Эта сложная система требовала договора и права как верховного арбитра в конфликтах этих ветвей власти. А для константинопольской вертикали право было так же нужно как и для любой другой. Ну а если Вы прошли этот уровень ответа, то следующий - почему же на Западе не сложилось единовластие? Почему император священной римской империи не захватил Рим, не подмял папу, не порубил головы всем непослушным баронам и цеховикам, итд по привычному нам сценарию? Почему средневековый Рим не стал Константинополем? Не знаю. Думаю, что Господь миловал.
scholast: (philosopher lighting)
Для начала мне бы хотелось дополнительно пояснить, почему возможность выбора еще не есть свобода. Для этого хорошо оттолкнуться от контр-примера. Рассмотрим робота, запрограммированного на тот или иной шаг в зависимости от внешних сигналов. С точки зрения внешнего наблюдателя, робот будет непрерывно осуществлять тот или иной выбор, совершая то или иное действие из числа возможных. Выбор робот делает, но говорить о его свободе бессмысленно. Человек кардинально отличен от робота тем, что он существует не только для внешнего наблюдателя, но и для себя. Он сам свой наблюдатель, знает, что он есть. И даже более того: согласно Декарту, человек и есть тот, кто это знает: “cogito ergo sum”. Но простое наблюдение человеком себя, как простой нераздельной в себе сущности еще недостаточно, чтобы ему придавать значение. Если это элементарное самонаблюдение рутинно, если заканчивается там же, где и начинается, то оно пока и не важно. Это пока что мысль, замкнутая в простой капсуле cogito, только потенция, и покуда она спит там, она себя не проявляет, и человек совершает предзаданные ему действия, не отличаясь в этом от робота. Эти же предзаданные действия, продиктованные страстями, страхами, импульсами бессознательного или установками сознания, высокими или низкими – равно несвободны. Свобода выбора в этих случаях – столь же иллюзорна, как свобода робота. Ситуация радикально меняется, когда мысль пробуждается, захватывая в свою орбиту человека и мир. Мысль творит новое, добывая его из небытия, из ничего. Это и есть акт творчества, жизнь “я”, акт свободы. Выход мысли из сонного состояния преобразует человека из подобного роботу в подобного Богу. Подлинно-человеческая, духовная жизнь течет в людях с очень разной интенсивностью, и в одном и том же человеке она очень неравномерна. В своем сонном состоянии человек может быть внешне весьма деятелен, принимать какие-то решения, выбирать одно из другого – но реально это лишь активность его оболочки – телесной, биологической, чувственной, социальной, информационной. Сам же человек спит, в жизни своей оболочки не участвует. Вроде того, как искусно запрограммированный дом на колесах может совершать массу интересных движений, включать и выключать оборудование, приветствовать гостей – при отсутствующем хозяине. Говорить о свободе такого дома выбирать то или иное движение можно лишь весьма условно. Именно поэтому возможность выбора не есть свобода.

Подлинно существует человек лишь в процессе творчества, когда мысль выходит из своей капсулы cogito, захватывая в свою орбиту наличное бытие и творя новое из ничто. Человек есть тот, кто добывает из ничто новое бытие. Но ведь это есть также - и даже прежде всего - определение Бога. Тождество дефиниций здесь неизбежно – человек богоподобен. Рождение нового из ничего есть чудо. Поэтому справедливо сказать, что человек есть тот, кто творит чудо. Если нужно все же отличить его от Бога, то можно добавить – проживая в нашей деревне (в бытии), творит чудо. Таковы герои волшебных сказок – например, любимый герой наших сказок Иванушка-дурачок. Его качество “дурачка” ставит некую границу между ним и рутинным наличным бытием, с которым он находится лишь в легком и странном контакте, он не погряз в нем, у него остается свобода для преодоления вяжущих и пугающих табу и выхода к ничто. Табу порождены страхом – выход к ничто сулит тревогу всякому дотоле спокойному сну. Контакт Ивана с бытием, пусть и легок, но ощутителен – он не только живет в нашей деревне, но у него и вполне нормальные братья. Касаясь земли и неба, дурачок творит чудеса, добывает небывалое таинственным покровительством волшебных сил. Сказка повествует об опасностях его пути, опасностях, идущих как от его нормальных братьев, так и от злых демонических сил - то есть как от сложившегося бытия, его тупой механической и животной инерции, так и от демонов ничто. Дурачок уходит от демонов, добывает чудо, побеждает тупую стихию бытия, пленяет сердце царевны и женится на ней – становится новым царем. Таким образом сказка напоминает о подлинном пути человека, о препятствиях и опасностях, о сладчайшей награде и высоком предназначении. Почему же мы так любим эту сказку, почему так дорог ее ненормальный герой? Очевидно, сказка оживляет в нас какие-то очень желанные струны, не дает нам окончательно и безнадежно заснуть за глухими стенами табу тупым сном старших братьев, хоть иногда немного просыпаться, и хотя бы символически пережить полноценную человеческую судьбу.
scholast: (philosopher lighting)
Предыдущий пост о свободе требует продолжения - это оно и есть.

В виде запоздалого предисловия замечу, что никакого единственно-верного понимания свободы, разумеется, нет. Мои размышления есть мои личные изыскания в лавке философии, которые мне интересно проводить, которыми я рад поделиться. Мне любопытна вызываемая ими реакция, вопросы и возражения - но убеждать кого-либо в любимых философизмах было бы столь же нелепо, как убеждать кого-то в красоте любимой женщины или гениальности поэта. По многим коренным вопросам я разделяю воззрения Н. А. Бердяева, и настолько часто высказываю ту или иную его мысль, что оговаривать это было бы утомительно.

Приведу еще раз центральный тезис - свобода выражается в творчестве и только в нем она и выражается. Творчество я понимаю весьма широко. Например, всякая попытка понять себя или другого является творческой. Мать, сочиняющая сказку ребенку, или ребенок, впервые столкнувшийся со сложением букв, а не чисел - примеры творческих ситуаций, требующих мысли, а значит - свободы.

Пожалуй, следовало бы сказать, что не есть творчество. Рутинное пользование готовым знанием не является творчеством, не требует свободного субъекта. Точно так же, рутинное следование закону, правилу, долгу - творчеством не является, свободы не выражает. В языке это унылое следование долгу описано фразой "тянуть лямку". Лямку тянут рабы. Ни следование долгу, ни следование желаниям, страстям, страхам, импульсам само по себе не является ни свободой, ни творчеством. Свободы в следовании порыву страсти не более чем в следовании порыву урагана. Свобода состоит в овладении порывом, и творческом воплощении, в сублимации его, а не в рабском ему следовании. Разумеется - легко сказать, попробуй овладей. Но важно хотя бы называть вещи своими именами. На языке религии рабство страстям и порывам есть грех, от которого требуется освобождаться. "К свободе призваны вы, братья" - провозгласил апостол. Но свобода не обретается в замене рабства страстям рабством закону или безличному долгу.

Традиционные церковные учения делают упор на авторитете закона и радости благодатной молитвы, особенно в стенах храма. Однако церковная традиция, особенно православная, или безразлична или враждебна новому. Церковь построена по древнеегипетскому принципу единовластия, занимает монопольное положение в обществе, и ее отношение к свободе не слишком отличается от византийского или мусульманского. Церковный монолит РПЦ - огромная проблема России, препятствующая развитию российского христианства из религии послушания в религию творчества. Крайний консерватизм РПЦ выражается в освящении того, чему давно уже место на свалке истории - архаически-деспотического типа власти. Из уст иерархов церкви не приходится слышать слова в поддержку гражданских свобод, критики неправой власти, а вот "критика либерализма" идет изобильно. Нет, я не проповедую крайний анархизм, не отрицаю значение традиции, иерархии и послушания авторитетам. Но все эти важные вещи имеют свою меру, которая нарушается их абсолютизацией. Следствием абсолютизации послушания является подавление творчества, застой мысли и духа, обветшание и гибель. Именно к таким последствиям приводит бюрократически-самодержавный уклад церкви - особенно РПЦ, смыкающейся со столь же допотопной путинской пирамидой власти.

По сути же своей христианство есть именно религия творчества, и в этом - как источник развития творческой мощи христианской цивилизации, так и будущее христианства. Именно творчество, как конституирующее качество человека, задано уже в древнейшем учении о сотворении по образу и подобию Творца, и с новой силой выражено в учении о богочеловечестве. Выдающимися и бесстрашными религиозными новаторами и мыслителями были пророки и апостолы. Библия вообще весьма революционная книга, недаром ее боялись переводить на русский, и ее издание, несомненно, усилило религиозные брожения в России в конце позапрошлого века. Исторический парадокс состоит в неимоверном контрасте революционно-творческого духа Св. Писания и застойной атмосферы РПЦ. Хотя католическая церковь устроена по сходному с православной образцу, она гораздо в большей степени открыта новизне. Католическая церковь осуществляет свое дело в условиях открытого многоконфессионального западного мира, и это обстоятельство спасает ее от многих прелестей единовластия.  

Когда говорят о науке и религии, нередко за наукой оставляют ценности свободы и творчества, а за религией - послушания и морали. И то и другое верно лишь отчасти. Отношение науки к свободе и творчеству не менее противоречиво, чем отношение к ним церкви, но противоречие это иного знака. Наука, в отличие от церковной жизни, требует непрерывных открытий и изобретений - это просто ее хлеб, главное дело. Наука в принципе не может быть сведена к рутине. Но это только одна сторона дела. Другая же сторона состоит в последствиях абсолютизации научного познания, в кумиротворении науки, поклонения ей как образцовому пути познания. В этом своем аспекте наука порождает материалистическое мировоззрение, уничтожающее все высокие смыслы, и смысл познания в частности. Материализм, как учение о мире и человеке, враждебен творчеству - абсолютизация науки ведет к ее самоубийству. 
В курсах "диалектического материализма" - "научной философии" советского времени - по понятным причинам усиленно внушались тезисы, извращающие и отрицающие свободу. Одним из таких назиданий было утверждение  "свобода есть осознанная необходимость". Этот тезис ведет свое происхождение от философии Спинозы, отражая ее фаталистско-детерминистический характер. Спинозе мир представлялся огромной машиной, каждая деталь которой движется согласно железной неотвратимости, заданной от века. Именно эта картина мира легла в основу физики Ньютона. Человеческая свобода Спинозой отрицалась, для нее оставлялось лишь одно - осознать неизбежность происходящего и примириться с ним. Эта научно-техническая парадигма познания легла в основу тоталитарных социалистических учений Сен-Симона, Конта и Маркса и ее ведущее положение в советской идеологии совершенно закономерно. Общество представлялось в виде некоей машины, рычагами которой предстояло овладеть лидерам правильной партии, а массам удовлетвориться "осознанной необходимостью". Свобода движения рычагами противоречила всеобщей научной необходимости, Спиноза бы их тут вряд ли одобрил, но это не слишком беспокоило отцов научного социализма. Подробнее об этой темной стороне научного познания можно прочесть у Хайека, свои же соображения я более развернуто выложил в недавней статье о рационализме

 
scholast: (philosopher lighting)
Иногда свободу определяют как возможность выбора. Рассмотрим это определение. Если, к примеру, мне равно безразличны все варианты какого-то выбора - то ведь и выбор неважен, его все равно что нет, раз все пути в своем безразличии слились в один. Значит, здесь нет и свободы, если свобода есть выбор. Рассмотрим другой случай - один из вариантов меня влечет неудержимо, а другие безразличны или отвратны. Разумеется, я брошусь ко влекущему меня варианту - но ведь и здесь свободы не видно. Другие, неинтересные варианты, не важны: что они есть, что нет  - все равно. Значит, выбора никакого и нет, сила моего желания бросает меня в направлении своего действия - и все. Если свобода есть выбор - и здесь нет свободы. Третья ситуация - меня влечет, дорог и важен мне не один, а два или более вариантов, но выбрать я могу только один из них, от остальных придется отказаться. Вот тут я войду в мучительные терзания буриданова осла, не имея силы отказаться ни от одного из путей, и зная, что отказаться от каких-то придется. Надо будет делать выбор - трудный, роковой, важнейший - а сил его сделать нет. Важно, что сил нет - потому как, если силы есть, значит эти силы меня и ведут к наиболее влекущему варианту, и мы возвращаемся к рассмотренному выше случаю номер два. Итак, если свобода есть свобода выбора - то это такой выбор, что нет сил его совершить. Выбор опять пропадает - какая-то неведомая сила в конечном счете бросит меня по одному из предстоявших путей, вынося с мучительного распутья помимо моей воли, неспособной сдвинуть меня с места. То есть, выбор совершился как-то сам собою, порывом какой-то силы. Нельзя опять сказать, что я совершил выбор - нет, меня вынесло на один из путей. Свобода пропадает и в этой ситуации номер три - а больше ситуаций и нет. Значит, если свобода есть возможность выбора, то свободы не существует. Ни в одном из возможных случаев выбора я реально не совершаю. 

Что-то важное упущено в предыдущем рассмотрении, в определении свободы как выбора, и это важное лежит в самом существе свободы. Давайте посмотрим внимательнее на наиболее интересный третий случай из рассмотренных выше. Ситуация мучительных терзаний на распутье была названа терзаниями буриданова осла - но обязательно ли она такова? Что может происходить в этой ситуации, помимо бесплодных терзаний? Ну, в отличие от ослов, у людей терзания могут быть плодотворными - людям могут открываться новые вещи - идеи, решения, истины. В состоянии такого терзания человек жаждет именно нового знания - позволившего бы ему разрешить проблему, и иногда такое знание приходит. Долго или коротко, от других людей, из книг, музыки или снов, вдруг само собой из ниоткуда - истина иногда открывается, и становится ясно, куда идти. Вот этот напряженный поиск истины и есть опыт свободы. Свобода, таким образом, есть не свобода воли, а воля к истине. Свобода есть проложение пути к истине. Истине нравственной, художественной, научной, философской, психологической. Свобода есть напряжение творчества. Что противостоит свободе? Безразличие к истине и неверие в нее, сонное отупение, неверие в свои силы, панический срыв в безумие, расквашенность духа и цинизм, стадность и страх свободы, и фроммово бегство от свободы, как следствие.

Таково внутреннее, духовное содержание свободы. Внешний же ее аспект относится к широте того пространства, которое открыто движениям внутренней свободы. Сюда, в частности, относятся и гражданские свободы, задающие пространство социального творчества. Сюда же относятся и те свободы, которые родители предоставляют детям, и свободы, подразумеваемые супругами друг за другом. 

Свобода, будучи свободой творчества, есть в то же время возможность разрушения, заблуждения и гибели. Если человек - лишь ничтожная кроха в вечности и бесконечности, то он уже тем самым у-ничто-жен этой бесконечностью, его истины превращаются в нелепости, глупости, мимолетные тени маленьких бессмысленных фигурок на краю бездны. Жаждать такие истины, героически прокладывать путь к ним ради них самих - бессмысленно, ибо истины сами уже обессмыслены, уНИЧТОжены. Человек, увидевший себя вселенским ничтожеством, не способен удержать волю к истине, накал этой воли пропадает. Остается разумное стремление к обезболиванию, на манер буддизма или эпикурейства. Остаются дионисийские безумства, наркотическое бегство от сознания. Остаются все формы рабства и табу на мысль. Сон и смерть. Но свободы у ничтожного человека уже нет - свобода от него отлетает. 

Удержать свободу можно лишь овладев вечностью и бесконечностью. Но это значит - выйти к Богу, который и есть свободный Господин бесконечностей. Овладеть бесконечностью можно лишь благодатью Того, кто ею уже владеет. Владение ею можно разделить - а это и значит стать сыном Бога. Богосыновство - и есть свобода.
scholast: PeetsCaffe (Default)
Мой старинный друг Андрей Герасимов напомнил давно волнующий его вопрос - не близка ли к полной выработке человечеством золотая жила рационального и художественного познания?

Попробую поразмыслить.
Можно представить себе мир, где фундаментальная физика выработана. Действительно, Read more... )
scholast: (sugittarius1)
Здесь я хочу оттлокнуться от некоего тезиса недавней заметки о царстве братской любви:

Всякое человеческое добро само по себе неполно. А потому, будучи абсолютизировано, оборачивается злом. Такого рода добрыми намерениями и вымощена дорога к погибели. Запрет на абсолютизацию частных сущностей дан второй заповедью - "не сотвори себе кумира". Кумиром может быть все, что угодно, совсем не только золотой телец Ваала. Кумиром легко становятся семья, отечество, наука...

Ну да, и наука тоже. Некоторые научно-мыслящие люди здесь меня перебьют и строго спросят - а что я называю наукой? Хорошо, я попробую дать научное определение науки, без претензии на безукоризненность и оригинальность: наука есть Read more... )
 
scholast: (philosopher lighting)
Отрицающий свободу воли утверждает, что все его дела и слова вынуждены некой сторонней силой. Предположим, что это утверждение верно, что так оно и есть. Человек есть тогда покорная марионетка в руках какого-то кукловода. Кем бы или чем бы ни оказался этот кукловод - человек теряет свое существование, становится то ли куклой, то ли вообще феноменом. Все слова его - и отрицание свободы в том числе - становятся всего лишь какими-то звуками, не более чем любые другие звуки, и на истину претендовать могут не более чем рев осла или шум ветра. Потому единственный шанс все-таки сохранить к нему отношение как к человеку, а не марионетке или феномену - это отвергнуть его отрицание свободы воли, признать ее за ним хотя бы частично, даже против его воли и заверений. Но что же это за сила тогда, которая вынуждает человека заявить о своем ничтожестве? Ведь тут радости никакой нет - в таком самоуничижении. Нельзя и сказать, что опыт как-то диктует такой вывод - непосредственная же интуиция как раз настаивает на свободе. Логически такой вывод вообще самоуничтожителен; логически он должен быть отвергнут. Так что же вынуждает человека объявить о своем ничтожестве - безотносительно к опыту, против интуиции и логики? Так ведь известно - научная картина мира не оставляет места свободе воли. Действительно, наука задает вопрос - почему? И оставляет два пути ответа - либо потому, что таков закон, либо потому, что так прыгнул случайный процесс. Никакого места для свободной воли здесь нет - ни железный закон, ни случайный скачок с ней ничего общего не имеют. Ну а что мешает принять ограниченность научной картины, принципиальную неприложимость ее к человеку? Утверждая тем самым какую-то свободу человека как от закона так и от хаоса? Или наука стала идолом, и мы уже так ему поработились, что пойдем на все ради него, приравняем себя даже не к ослам, а к куклам и феноменам, отвергнем и интуицию и логику, только не откажем идолу в его безграничных претензиях?
scholast: PeetsCaffe (Default)
"силен был совок своей идеей равенства и братства...силен..."
А. В. Клемент, из комментов.
 

Мечта о царстве братской любви - вечная мечта человека. О том царстве, где перековали мечи на орала, где настал "на земли мир, и в человецех благоволение". Мечта о царстве, где уже нет обид, где отерта всякая слеза, нет насилия и злых чувств, а только, по слову апостола, непритворная любовь, нежность братолюбия и предупреждение друг друга в почтительности. Мечта эта живет в людях своей жизнью, не слишком даже и обязанной реальности, столь насыщенной злыми чувствами и злыми делами. Сила этой мечты - не в ее реалистичности. Царствия такого никто не только не видел и близко, а даже и приблизительно не описал ни один автор. Эта мечта - небесная греза, данная от рождения, архетип. Как к ней приблизиться, возможно ли?

На этом месте меня остановил уважаемый А. В. Клемент и возразил: Read more... )

Profile

scholast: PeetsCaffe (Default)
scholast

January 2017

S M T W T F S
1234567
89 1011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 12:41 am
Powered by Dreamwidth Studios